Содержание
SU ~ DA
– Чё, нам во мраке-то сидеть, Маринка, зажги свет. – Витек улыбался, сидя за кухонным столом.
Маринка ощущала какое-то непонятное волнение и смутное беспокойство. Матери долго не было, испуганное лицо Скубрина стояло у нее перед глазами. Она встала с табуретки, молча включила свет и застыла в растерянности посередине кухни.
– А после супчика не грех и отдохнуть, как ты думаешь, Маринка? – Голос Витька звучал успокаивающе.
Маринка неуверенно пожала плечами.
– Нет, это обязательно нужно. После обеда не грех. А потом и работать будет веселее, – рассуждал Витек, сверкая васильковыми глазками и почесывая бороденку. – Так что, шахматы-то у тебя есть, Маринка?
– Шахмат нет, – Маринка присела к столу и грустно посмотрела на Витька.
– Жаль, а ты вроде чё-то говорила, что умеешь?
– У меня есть Сянци.
– Это как еще?
– Это тоже самое, но немного по-другому.
– Ну-ка, покажи, – глаза Витька загорелись любопытством.
Маринка вышла из комнаты и вскоре вернулась с плоской деревянной коробкой.
– Так это нарды, чё ли? – Витек разглядывал необычную коробку.
– Нет, это китайские шахматы. – Маринка достала плоские фишки с красными и черными иероглифами.
– Это чё же такое, Маринка, откуда такая мудреная штуковина?
– Это у меня еще из Борзи.
– А чё ваша Борзя разве в Китае?
– Нет, повар был китаец.
– Какой повар, Маринка?
– У мамы в столовой, звали Куан. Самое светлое воспоминание моего детства, – Маринка улыбнулась и раскрыла деревянную коробку. – Он маленький-маленький был, лысый совсем, старенький, борода, как из проволоки, мы с ним почти одного роста были. Все его звали Колян, он не обижался. Какие он пельмени делал, какие блинчики, какие он сказки рассказывал, таких сказок я и потом ни в одной книжке не читала. А тогда вообще все это казалось чудом. Я его часто спрашивала: «Откуда, Куан, ты это все знаешь?» Он такой веселый был старик, говорил, что живет на свете тысячу лет и все это сам своими глазами видел и ушами слышал. Эти Сянци мы вместе делали. Он доску и фишки из деревяшки выстругал, а я иероглифы рисовала и лаком покрывала. Очень интересная игра.
– Ишь ты? И как тут? – Витек рассматривал доску и фишки.
– Как в шахматах, тоже шестьдесят четыре клетки, а посередине река.
– А это чё за полоски расчерченные?
– Это замки двух борющихся сил. Вот эти четыре фишки – начальники.
– Короли с королевами?
– Куан их называл братья демоны, а этих – даос с учеником.
– Твой Куан парень, я погляжу, не промах был, демоны, даосы и кто кого…
– Да, тут еще так: по правилам демоны и даос с учеником не покидают своих клеток, они являются как бы «узниками места», но зато обладают уникальным свойством «дальнодействия»: две силы не могут одновременно стоять на одной и той же вертикали, если между ними нет других фигур. Этот запрет позволяет им, не выходя из дворца, участвовать в подготовке мата, не давая противнику занять ту вертикаль, на которой они стоят, тем самым связывать силы противника.
– Маринка, а слоны и кони? Они такие же, как у нас?
– Тут все так же, вот метателей силы в простых шахматах нет.
– Это вот эти что, ли? – Витек взял две фишки.
– Да. Метатели силы совершают ходы без взятия, точно так же, как ладьи. Однако атаковать метатель может только тогда, когда между ним и его жертвой стоит любая другая фигура. При этом сам метатель и его жертва должны располагаться на одной вертикальной или горизонтальной прямой.
– А это пешки, так, Маринка?
– Как и в шахматах, они стоят на передовой линии, черные и красные пешки всегда обозначаются разными иероглифами. Пешки имеют право ходить вперед на соседнее поле, а, перейдя реку, пешка усиливается, приобретая дополнительное право делать ход на соседнее поле по горизонтали вправо и влево. В отличие от европейских шахмат, пешка бьет точно так же, как и ходит. Она никогда не может ходить назад, поэтому, дойдя до последней горизонтали, обречена ходить только по ней до конца игры. В Сянци принято говорить об усилении, а не о превращении пешки после перехода реки.
– Да, Маринка, тут, в твоих «сенцах» прямо как в жизни. Пешка завсегда остается сама собой. Ты за каких будешь, за красных или за черных?
Маринка смутилась, кроме как с Куаном она никогда ни с кем не играла в Сянци. Иногда она доставала драгоценную коробочку и расставляла фигурки, вспоминая старика повара. Как-то холодным голубеющим вечером мать пришла из столовой и сказала: «Колян помер. Теперь директорша столовки кол у себя на голове будет тесать, старикан-то безотказный был и готовить умел, не крал, и сверхурочно и в праздники, и конечно, трудно будет заменить старого хрыча. И Маринка тогда заплакала, и даже на какое-то мгновение почувствовала единение с матерью. Марья Ивановна в свойственной ей манере рассуждала о случившемся с сочувствием: «Да, китаяшка не говнистый был, не козел, и жалко его, потому, что ни родни, ни хрена и денег вообще не накопил, из одежи один костюмчик псивый. И никто не помнит, как он у нас в Борзе очутился, хорошо еще, что он такой мелкий, в детском гробу можно схоронить».
– Ладно, давай я демонами поиграю, – захихикал Витек.
Он с неслыханной шустростью, как-будто всю жизнь только и делал, что играл в китайские шахматы, расставил фигурки на доске и моментально сделал первый ход пешкой. Маринка не успела дать ответный ход, в коридоре раздалась жалобная трель звонка.
Глаза участкового Скубрина были наполнены отчаянием.
– Опять я к вам,– забормотал он, запинаясь.
– Проходите, пожалуйста, – Маринка боялась о чем-нибудь спрашивать, – чаю, есть борщ, хотите борща?
Скубрин прислонился к стене в коридоре и, тяжело вздохнув, отрывисто быстро произнес: «Крутая скала вознеслась до небесных высот, густыми ветвями путь яркому солнцу закрыт. На склонах суровых весной ничего не цветет, а снег на вершинах и летом, не тая, лежит…»
Маринка, превозмогая свою стеснительность, протянула руку участковому.
– Пойдемте на кухню, – предложила она, стараясь не выдавать волнения.
Скубрин послушно, как ягненок, потянулся за ней. Он понуро плюхнулся на табуретку и только после приземления увидел напротив себя улыбающегося Витька.
– Ну чё там? – Витек заинтересованно смотрел на поникшего участкового.
– Ничего хорошего.
– Маринка, дай пацану перекусить, а то он кислый, – затараторил Витек. – А мы тут вот чуток, маленько, решили поиграть, передохнуть и нервы прибрать. Я Ивановне взялся помочь с плиткой. Меня Витек, а тебя как?
– Скубрин.
– Слышь, Скубрин, а Ивановна-то где?
– С вдовой наверху осталась.
– Помер, значит быть?
Скубрин нервно озирался, стараясь поймать взгляд Маринки, которая, как назло стояла к нему спиной, наливая в тарелку борщ. Наконец она повернулась к нему и с грустным взглядом поставила тарелку на стол.
– Хлеба белого или черного? – нежно спросила она.
– Кусочек.
– А что не просто помер? – Витек отодвинул доску, освобождая подход к хлебнице.
– Убийство и грабеж! – выдохнул Скубрин. – И соседи ничего и никого не видели, нет зацепки ни одной.
– А ты уже всех, всех опросил? – Витек пристально смотрел на Скубрина.
– Всех опросил, – ухнул, как сова участковый.
– А принцессу Марину спрашивал? – Витек очень серьезно взглянул на Скубрина.
Взъерошенная Маринка намазывала хлеб маслом. Положив бутерброд перед участковым, она залепетала: «Дракон-Свеча у Двери Стужи обитает, чуть приподнимет веки – на весь свет – рассвет… Неужто, Солнцу и Луне сюда дороги нет?! Лишь ветра северного шквал с разгневанных небес слетает…» Я вспомнила, вспомнила! Утром у парадного – страшный, бритый, высокий, поросячьи глаза!
– Да, у нее реально поросячьи глаза! Мне это и тогда в голову стукнуло, а кудельки для прикрытия мерзкого свинства, – Марья Ивановна порывисто влетела на кухню. – Она, кто же еще? Грохнула Кирюню и со страху, позабыла, что сама номер телефона мне оставила, или думала, что все лохи чилийские, ее не вычислят, бумажка такая валялась клочок, Марин, тут бумажка была…
