Содержание
TU ~ DA
Светел, ясен и тих был день. Раскаленное белое солнце прикрылось облачной дымкой и больше не жгло своими палящими лучами цветы лотоса. Птицы замолкли. Равнодушный ветер перестал теребить кроны деревьев. По ясной глади пруда не пробегало ни одной складки. На голубом небе неподвижно застыли облака. Время как будто бы остановилось.
Еда старика Ынг Хюйена оказалась очень вкусной. Вся компания завтракала с большим удовольствием. Туи Тиеу, уплетая доу-фу, охала и ахала.
Вьетнамская кухня почти не использует молочные продукты. Они восполняются при помощи продуктов из сои. Это, в первую очередь, соевый творог доу-фу (доу означает «соевые бобы», фу – «творог») и соевое молоко сыа-дау-нань, которые очень богаты белком. Эти блюда являются обычным рационом монахов.
Неожиданно, прервав завтрак, она вскочила и подбежала к окну. Затем выскользнула на террасу.
– Что случилось, прекрасная Туи Тиеу, – голос Зианга звучал очень громко.
– Вы слышите? – изумленная Туи Тиеу вернулась в комнату.
– Что, проницательная Туи Тиеу? – Зианг улыбался.
– Вы слышите тишину?
– Конечно, внимательная Туи Тиеу, конечно мы все слышим, – Зианг захохотал.
– Я серьезно, – Туи Тиеу надула губы. – Никогда днем в саду не бывало так тихо. Ни один лист не шелохнется.
– Да, уважаемая хозяйка, мы же завтракаем, – Зианг говорил спокойно,сдерживая улыбку.
– Я не понимаю, – Туи Тиеу взглянула на старика. Тот, держа миску в руках, прихлебывая, допивал соевое молоко.
– Когда Ынг Хюйен принимает пищу, всё вокруг молчит, – Зианг был абсолютно серьезен.
– Вы опять смеетесь надо мной, Зианг, это не хорошо. Конечно, я много не понимаю, но я не дурочка.
– Это абсолютная правда, милая Туи Тиеу. Сами спросите у старины Ынг Хюйена, спросите и узнаете.
Старик поставил миску на стол, утерся халатом и, откинувшись на подушку, прикрыл глаза.
– Старина, одну минуточку вашего внимания! – заголосил Зианг. – У хозяйки возник небольшой вопросик.
Туи Тиеу показалось, и крайне ее удивило, после выкрика Зианга произошла ситуация, невозможная для ее понимания. С одной стороны она ясно видела, что старик плотно прикрыл глаза и громко захрапел, с другой стороны, что старина Ынг Хюйен внимательно и серьезно посмотрел на нее и начал рассказ. Рот старика и в первом и во втором случаях оставался закрытым. Шевелились только усы.
Много лет, размышляя, сидел я в горах.
Было мне там спокойно и тихо.
Вдруг однажды раздался такой барабах,
что я кинулся под гору лихо.
И от дикого страха штаны замарав,
Я лишился как- будто рассудка,
весь дрожал, изгибался, как глупый жираф,
гоготал словно дикая утка.
Запыхавшись от бега, присел на пенек,
Там на пне во мне разум проснулся.
Я башку почесал, в бороденке поскреб
И спокойно на гору вернулся.
Я взглянул на сосну, на кору, на траву
На невзрачные горные злаки.
И узрел не во сне, а совсем наяву
На сосне закорючки и знаки…
Усы старины Ынг Хюйена остановились. В полной тишине взгляды Туи Тиеу и Зианга сначала встретились, а потом устремились на старика. Тот спал. Из рукава старца дул легкий ветерок и лился ровный, матовый свет. Зианг, молча, протянул руку Туи Тиеу.
– Старина Ынг Хюйен разрешает, – зашептал он. – Пойдем.
В тоже мгновение Туи Тиеу ощутила прохладу воды. Медленно двигался челн по изумрудной глади. Мирно, спокойно текла река. Ладья скользила как иголка по шелку, оставляя светлый, равномерно-лимонный след. Прозрачное легкое небо ярко освещала серебряная луна. Отблески лунного света придавали блестящим, тяжелым волосам Туи Тиеу особый фиолетовый с искрами колорит. Лицо Зианга было бледно-голубоватого оттенка. Вода пахла лилиями, тамариском, батом и мягким пряным рисом. Зианг беззвучно, как в вату, погрузил весла в воду, лодка замедлила ход. Палевый туман, обволакивая лодку, быстро сгущался над всей рекой.
– Что это? – голос Туи Тиеу звучал как серебряные колокольчики. – Это смерть, Зианг, мы уже умерли?
Зианг положил весла в лодку и уселся на дно рядом с ней.
– Смерти нет, если бы она была, кто бы тогда возрождался вновь и вновь?
– Мы умерли и возродились. Посмотри, Зианг, лепестки цветов груши засыпали все дно лодки. Как это красиво, как удивительно! Все боятся смерти, а ее, оказывается, нет.
– Смерти хотя и нет, но она существует.
– Как это, объясни.
– Умрет ли этой чудесной ночью полная луна?
– Как она может умереть, Зианг?
– Луна не знает смерти. А люди, смотрящие на луну, умрут ли этой ночью они?
– Я не знаю, Зианг.
– Они тоже никак не могут умереть.
– Почему?
– Потому что и луна, и люди, созерцающие луну, – одна чудесная реальность.
– Значит, созерцание луны – самое большое чудо на земле?
– Созерцание луны как раз и есть тяжкий труд самосовершенствования.
– А мне совсем не тяжело так трудится. Мне так хорошо, Зианг, ты просто представить себе не можешь, – Туи Тиеу улеглась на дно лодки.
Зианг прилег рядом, обнял ее и с дрожью в голосе зашептал:
– Ничто не может сравниться с тобой, Туи Тиеу, ни луна, ни солнце. Зианг крепко сжал ее в своих объятьях.
Как крепки и высоки стволы деревьев, как прозрачен и широк поток меж ними. Поток достигает устья великой реки, оттуда обильно летит дальний ветерок. Влажная рябь смачивает белый песок. В чудесной пустоте, опережая волны, плывет белый осетр, наполненный внутренним покоем.
– Ты знаешь, Зианг, чего мне хочется?
– Чего?
– Я хочу из дней своей жизни составить календарь.
– Зачем?
– Чтобы вырывать из него листки по своему желанию.
– И что бы ты вырвала?
– Листки грусти, не считаясь со временем.
– Их много?
– Все, кроме одного.
– И что это за листок, милая Туи Тиеу?
– Это твой листок, Зианг. Когда ты рядом, грусти нет!
Щурясь на солнечный свет, стражник Хой приближался к лаковому терему. В саду было очень тихо. Хой чувствовал себя как-то по-другому. Маленькие глазенки его смотрели на все под уже знакомым ему углом снизу вверх. Однако кусты и деревья виделись ему огромными, настораживающими, даже пугающими. Запахи были новыми и тоже имели неприятный, враждебный привкус. Внутри Хойя булькало что-то гадостное, щекочущее. Это гадостное невыносимое выскакивало наружу с чудовищной отрыжкой, которую невозможно было сдержать. После каждого громкого непроизвольного хрюка Хой, замирая от страха, останавливался. Единственное, что придавало ему некоторую уверенность, это появившаяся устойчивость, которую он ощущал раньше, проживая в клетке на кухне у господина Зиема Туинга.
Миновав засохшую пальму на заднем дворе, Хой очутился перед дверью. Именно там к нему пришло осознание, что в его устойчивости есть некоторые недостатки, на кухне ему не приходилось сталкиваться с подобными проблемами. Попытка зацепиться за дверь передними конечностями приводила Хойя к потере устойчивости. Несколько раз, пробуя приоткрыть дверь, он, хрюкая, валился на бок. Видя, что таким способом ничего не получается он просунул нос в щелку и навалился всем телом. Дверь отворилась, и стражник очутился, да, опять на кухне, только это было совсем другое, маленькое помещение. То, что комната была кухней у Хойя не вызывало сомнений. Сразу же на него обрушился шквал таких ароматов, от которых он просто очумел и непроизвольно опорожнился. Прямо перед носом Хойя в углу валялось огромное количество аппетитных объедков. Он давно не жрал с таким наслаждением, отгоняя носом кружащих над помоями мух, вгрызаясь в проеденные гнилью куски овощей и всасывая приятную ароматную жижу из корыта. Нажравшись, Хой поводил рылом и принюхался, ему не хватало еще одного удовольствия – «Нужна Хео Кон». Причинное место Хойя испытывало сильное болезненное напряжение. Он присел на пол и потерся им об пол. Внезапно в голове, как острая игла возник образ господина Зиема Туинга – желтое лицо, халат малинового шелка, черная лаковая трость. Образ господина Зиема Туинга буравил Хойя изнутри пронизывающе жесткими глазами. Болью в голове стучали его слова:
«Через дверь в кухню! Только не напугай мою дочь! Туда и сразу же сюда! Ты понял меня, свинья?» Шерсть на шкуре Хойя встала дыбом, хвост задергался. Цокая копытцами, стараясь не очень шуметь, он засеменил из кухни по узкому переходу. У бамбукового занавеса, загораживающего вход, Хой притормозил. Просунув рыло между висящим бамбуком, он внимательно осмотрел ярко освещенную солнцем комнату. На циновке у столика сидела девица Туи Тиеу с шестнадцатиструнным дан чанем в руках. Она слегка наигрывала нежную мелодию. Нефритовая заколка поблескивала в пучке высокой прически. Туи Тиеу перебирала струны тонкими пальцами и пела:
Шалунья – желтая иволга, ты с лепестком впорхнула в комнату моего лакового терема. В саду поутру мы с любимым подсолнухи рвем
