Содержание
SU ~ DA
«В саду поутру мы с любимым подсолнухи рвем», – Маринка возвращалась из института. Почему-то во время зачета все улетучилось у нее из головы, как по мановению палочки злого волшебника. Получив билет «Традиционная вьетнамская поэзия» она удовлетворенно улыбнулась, так как знала эту тему очень хорошо. Сначала надо было рассказать об особенностях традиционной поэзии, вмещающей в себя целый мир, незнакомый и далекий, живущий по собственным, зачастую не очень ясным для нас законам. Далее необходимо было коснуться проблемы постижения особенного, непонятного нам, незнакомого и далекого поэтического мира лирического героя во всей его полноте. Переходя к трудностям понимания традиционной поэзии юго-восточной Азии, нужно было просто по пунктам их перечислить:
а) Многое в поэзии не говорится, а только подразумевается.
б) Понятие лирики в те времена еще не существовало, потому, что в нем не было смысла.
в) В те далекие времена поэзия звучала, как голос сердца.
г) Поэт просто не мог себе представить отстраненное поэтическое повествование.
д) Само стихосложение являлось в определенном смысле культовым, так-как поэт ощущал себя, как бы медиумом, черпающим могущество и вдохновение из сокровенных бездн мироздания.
Ничего этого Маринка не сказала. Она почему-то начала несвязно лепетать:
– Слива в прошлом году, ива в нынешнем: их краски и ароматы все те же, что и в старину. Лепестки цветов груши у ворот лакового терема. – И далее совсем неизвестно откуда всплывший фрагмент: – В саду поутру мы с любимым подсолнухи рвем. Преподаватель изумленно смотрел на нее, спрашивал, что она может сказать по поводу этих трех стихотворений, написанных разными поэтами в абсолютно разные промежутки времени. Маринка сказать ничего не могла. Зачет был завален, но грусти не было. Маринка думала о Скубрине. Ей хотелось его увидеть и углубиться в особенности его непонятного, незнакомого и далекого поэтического мира. Минуя традиционные трудности взаимопонимания, на данный момент ей просто физически необходимо было услышать голос сердца Скубрина. Вчерашняя случайная встреча теперь казалась далеко не случайной, а предопределенной и ожидаемой. В полной пустоте внезапно, с бухты барахты возникли потоки с потолка и подъемы к соседям, являющие собой, как теперь уже точно казалось Маринке, классическим чередованием Гор и Вод. «И именно на фоне этих потоков – думала Маринка, – возникло единение и полное взаимопонимание со Скубриным. Возможно, мы с ним и есть та самая гармоничная пара, являющаяся типическим проявлением частиц Инь и Ян в их движении, созвучном первозданности изначального эфира. Только бы сейчас мать не кинулась зверем. Хорошо бы ее не было дома. Тогда можно было бы спокойно все это еще раз обдумать, и, наверное, все-таки позвонить ему. А вдруг мне только показалось, а на самом деле он просто из жалости так себя вел, чтобы не расстроить меня – убогую уродину?». При этой мысли все внутри Маринки скукожилось, скрючилось, на глаза набежала слеза. Она открыла дверь и нос к носу столкнулась с крошечным васильковоглазым мужичонкой, прижимающим к груди коробку с плиткой.
– Привет, принцесса! Как поживаешь? – мужичонка захихикал.
– Здравствуйте! А вы кто?
– Я тут потихоньку приживаюсь, так полегоньку приглядываюсь и тебя поджидаю, охота посмотреть.
– На что?
– На тебя, принцесска.
– Шутите?
– Какие шутки.
– Я что-то ничего не понимаю.
– А по глазам не скажешь, навскидку ты умненькая. Что новенького?
– Да, так ничего вроде бы. А мама где?
– Тут она по хозяйству шуршит, пошуршивает. Тебя тоже поджидает, поскучивает, поднывает.
– А что случилось?
– Соседи вас вчера затопили.
– Я знаю.
– А что тогда спрашиваешь?
– Вы мастер?
– Вот видишь, какая ты смышленая малышка. Меня Витьком звать, а тебя как?
– Марина.
– Маринка-малинка! А мы, Маринка, плитку с твоей мамкой прикупили, теперь ложим. Посмотри, тебе как? – Мужичок вытащил из коробки плитку и протянул ее Маринке.
Она, не зная, что делать, начала крутить ее в руках, приглядываясь и не понимая, что от нее хотят.
– Ты что какая-то тормознутая сегодня, Маринка? – Витек задавал вопросы в таком тоне, как-будто они с Маринкой знали друг друга тысячу лет и обычно общались по-другому.
– Да нет, все нормально, – Маринка удивленно хлопала ресницамими.
– Ты проходи, давай, руки в кухне мой, я в ванной такую слякоть навел, ой-ой-ой, мало не покажется. Но это все, Маринка, дело временное, оп-ля и в дамки и в дамочки, как в цирке, как в балете. Ферзем коня и чики-пук, красота шах и мат. По глазам вижу, Маринка, что ты в шахматы хорошо играешь.
– Откуда вы знаете?
– Я же говорю по глазам, по глазкам все можно определить.
– И что в моих глазах видно? – Маринка насторожилась.
– Что ты дюже умная девка.
– А шахматы причем?
– Да ни при чем, так к слову пришлось. Смотрю на тебя, волосы, как из дерева черного блескучие. Маринка, скажи честно, ты в шахматы мастак?
– Не то, чтобы очень, но так.
Неизвестно из-за чего Маринка прониклась к незнакомому мужичку симпатией и теплотой. Его незатейливый разговор с шутками и прибаутками был несколько для нее непривычен, но вместе с тем успокаивал и поднимал настроение. Грустные и беспокойные мысли отлетели куда-то далеко. На душе внезапно стало легко и весело. Даже тело Маринки приобрело, как ей показалось, легкость воздушного шарика, плотного, шуршащего, рвущегося ввысь.
– Ну, вот перерыв будет – сразимся. Я люблю фигурки подвигать, тем более мне кажется, у тебя тоже охота есть.
Маринка неуверенно кивнула и улыбнулась.
– Ивановна, доча пришла! – пропел Витек. – В голосе его звучала светлая радость. Маринка в полном недоумении направилась в кухню, Витек засеменил вслед.
– Ивановна, плитка, слава те бо, одобрена!
Марья Ивановна энергично помешивала борщ в большой эмалированной кастрюле.
– Кем одобрена?
– Доча твоя сказала: «Шик, блеск, красота!»
– Доча-цепоча, что она понимает? – забубнила Марья Ивановна себе под нос.
– А ты, Ивановна, борщок че-ли греешь?
Маринка подошла к раковине и начала мыть руки.
– Что ты всегда под ногами толчешься, Маринка. Что ты всегда все через жопу? Ну что, в ванной нельзя помыть?
– Не бурчи, Ивановна. Я ее сюда послал. В ванную пока не ходите, там, в ванной пока мрак и ужас. К вечеру, к вечерку, я к вечеру все покладу, тогда и мойтесь сколько влезет и полощитесь на здоровьичко.
– Ты не торопись, надо чтобы все аккуратно.
– Не учи, Ивановна. Я же тебя не учу, как людям мозг лечить.
Маринка насторожилась, ожидая ядерного взрыва со стороны матери, но ничего такого не последовало. Марья Ивановна выключила газ под кастрюлей и достала тарелки.
– Ты борщ-то будешь, умник?– почти нежно поинтересовалась она.
– Меня спрашиваешь? – Витек оживился.
– А кого еще?
– Маринку-картинку.
– Она еду не жрет!
– Это как же?
– Вот так. Каком сверху. Что ты меня спрашиваешь? Спроси эту дуреху.
– Маринка-малинка будешь борщец с нами кушать? – заголосил Витек. – Не побрезгуй, а я тебе за это сказку расскажу, скушаешь ложку за маму, ложку за папу покойника, ложку за себя и ложку за нового кленового березового.
– Какого кленового березового?
– Хорошего, доброго.
Маринка опять улыбнулась и кивнула.
– Вот, Ивановна, все она будет, ты просить правильно не умеешь.
– Не научилась я правильно просить. Никогда не просила и не собираюсь.
– Типа ты гордая?
– Садись умник.
Марья Ивановна разлила борщ по тарелкам, нарезала белый хлеб аккуратными крупными ломтями.
– Как у тебя все споро, Ивановна, получилось и пахнет не бурдой.
– А почему это у меня бурдой должно пахнуть? Я, между прочим, повар- профессионал пятого разряда. Это тебе не пес начихал.
– Ты, Ивановна, повар пятого разряда, а че же ты тогда не готовишь?
– А что ты есть сейчас будешь, чудик?
– Нее, че ты не работаешь поваром?
– Я, милый мой, пятнадцать лет в Борзе в столовке работала поваром-технологом.
– И че? Совсем там оборзела?
Маринка не верила своим ушам. Каждый раз в этой непринужденной беседе она ожидала вспышек ярости и злобы со стороны матери, и каждый раз ничего не происходило. Напротив, Марья Ивановна становилась все мягче и веселее.
– Там в этой гребаной Борзе не только оборзеешь, там я напрочь припухла. Слава тебе господи удалось вырваться.
– Ну, я тебе скажу, Ивановна, ты там очень аппетитно припухла: сверху корочка румяная, а внутри самый сок, – Витек сунул ложку в рот. – И соли у тебя, Ивановна, в меру и перца.
Марья Ивановна звонко захохотала. Маринка от неожиданности чуть не подавилась борщом. Сколько она себя помнила, она никогда не видела свою родительницу в таком прекрасном расположении духа. Мать предстала перед ней в необычном амплуа. Она не выглядела ни домашним тираном, ни ханжеской целительницей. За столом сидела новая, незнакомая, неведомая, неизвестно откуда взявшаяся веселая тетка, широко улыбающаяся, с крепкими белыми зубами, ярким румянцем на упругом, еще, совсем не старом лице и ясными блестящими глазами. Смех ее разливался по всей квартире. Маринка заслушалась, внезапно она осознала, что к смеху присоединяется дополнительный усиливающий его звук.
– Мам, в дверь звонят!
– Пойди и открой, – прыснула Марья Ивановна.
Маринка направилась в коридор и открыла дверь. На пороге…
