Рассказики

Lacrimosa*

Ну вот, все кончено. Мы расстались. Хотя я это, в общем-то предчувствовала.

Вчера это произошло. Больше не будем вместе никогда.

Оборвалась наша связь.

Я плелась домой расстроенная, подавленная. Шел снег. Как обычно пишут в книжках: снег падал большими пушистыми хлопьями на землю, дома, машины, на безразличных прохожих.

Снег засыпал всю мою куртку, падал на лицо и даже в нос попадал. Занесенная снегом я шла и думала. Мысли текли в одном направлении – все. Все, все, все. Я потеряла его навсегда. Господи, боже мой, как это печально, хотя слово «печально» совсем не подходит. Печально – это легкая грусть, оттенок ностальгии. А у меня – это просто ужасно, чудовищно, непоправимо. Во рту пустота.

Да, что тут скажешь? В голове песня Шуберта «Девушка и смерть».

Пришла домой и легла в постель, включила телевизор. Смотреть невозможно, какая боль.

Мама зашла в комнату, спросила меня:

– Как ты? – и сочувственно погладила по голове. – Ничего, перетерпишь, крепись.

Я горько заплакала. Прямо как в русских сказках: присел на камень и заплакал. Правда, я больше себя ощущала Иосифом со старинной фрески. Вот он сидит один-одинешенек весь как-то скукожился, в глазах печаль великая, ну не верит, понятно. По-человечески, очень даже понятно. Фреска называется «Иосиф закручинился». Хорошее слово, оно сразу раскрывает и духовное и физическое состояние. Я закручинилась капитально, свернулась в клубок. Так. В телевизоре как-то было все гадко, невозможно отвлечься. Шел фильм о салоне красоты в Париже. Ну, прямо как нарочно – парикмахерша целовалась с растрепанным парнем, потом поехала на рождественские праздники куда-то в провинцию, и за огромным столом ела индейку и салат. Конечно, я не могла спокойно на это все смотреть. Как на такие вещи вообще можно смотреть в моем состоянии? Тут не только не успокоишься, наоборот, истерика может случиться, или еще что-нибудь, а может еще хуже. Единственным правильным решением было принять снотворное и забыться сном, хоть на часок.

Когда я проснулась, уже наступил вечер. Сразу все вспомнилось, и конечно «по какому поводу увлажнена подушка» и даже не слегка.

Тихо. Не помню у какого-то писателя в рассказе «вдруг стало тихо, как в сундуке». Не очень понятно, почему в сундуке, но образ приятно-патриархальный. Было тихо. Во всех сундуках и кофрах, и из чемоданов ни звука. Правда, чемоданы у нас на антресолях, и точно не могу слышать звуки, из них исходящие, чем черт не шутит. Сундуки и кофры здесь, в них тихо. День давно погас. Эту фразу я уже где-то читала, дальше там был поэтический образ про сумерки, но, к сожалению, я его не помню. Что-то вроде: «и сумерки мглисто-игристые», похоже, хотя и не дословно.

Я вся съежилась и опять почувствовала острую боль и горечь во рту, прямо физически ощущала его отсутствие. Надо было, как-то собраться, принять анальгин, все-таки жизнь не кончилась. Я существую. Да, конечно, мне больно, мне душно, мне нечем дышать и все на свете лесные цари зовут в хоровод со своими дочерями и прочими домочадцами. Но этого не случится, не поддамся. В конце концов, это не было, как гром среди ясного неба, набегали же тучки и даже весьма черные тучи.

Этим летом, во время густого смога и запаха «Гарри» я тоже подумала, что все кончено. Сколько было приложено усилий. Никто не спорит, было очень тяжело, все происходило болезненно и почти на грани, на тончайшей грани. Тогда все обошлось, мы остались вместе, и даже появились некоторые радужные надежды и скромные мечты. На участливые вопросы, задаваемые подругами, я с тихой радостью говорила, мы вместе, он здоров. Я сделала все возможное. Все хорошо. В общем, бдительность моя была полностью усыплена. Тяжело было летом, хотя вечерами городские картины были настолько изысканными. Тусклый свет фонарей, на деревьях серая мгла осела и полностью лишила их объема, превратив в картонные декорации. В душной и дымной Москве мне снились дивные сны, можно даже сказать мне виделись райские кущи и всяческие заоблачные высоты-красоты. Ох, это уже все в прошлом. И теперь такое.

Море в Египте, как море, только очень соленое. В Египте скука смертная и страшная грязь.

Про трехклеточную игру я стеснялась спрашивать, какие тут к шуту игры?

За окном с темно-серого неба сыпались большие хлопья снега. Было тихо. На кухне уютно горела лампа над столом, аппетитно на тарелочке лежал нетронутый пирог с капустой, салат в миске смотрел на нас гороховыми глазами. Зойка постепенно отмякала.

– Салатику что ли? – сказала она.

– И пирога сейчас тебе отрежу, – обрадовалась я.

Зойка откусила большой кусок, заела салатом, потом мы с ней выпили традиционную рюмку за нас хороших. Дальше все уже было в другом колорите.

– Кальяна жалко, – начала рассуждать Зойка. – Сала там совсем немного осталось, это я уже все проходила. Кончится сало, и вот увидишь.

– Да он завтра же тебе будет названивать, в ногах валяться, Зой.

– Майка тоже прикольная была, да и хрен с ней. А по-хорошему, в Египте было даже очень. По-хорошему, там прикольно, – начала рассуждать Зойка, затянувшись сигаретой.

Я настраивалась на рассказ, кивала, глаза заводила, типа, и?..

– Все-таки я туда приехала с температурой сорок, не очень комфортно.

– Как это? Ты мне ничего не говорила, когда это тебя так?

– Накануне, как шарахнет, я антибиотиков нажралась, жаропонижающих и рванула. Делать-то нечего, деньги-то уплачены. Отель неплохой, такой маленький, двухзвездочный, номер крошечный, но с частичным видом на море.

– Это как это «с частичным»? – поинтересовалась я.

– Кусочек моря видно было.

– А другая часть чего?

– Другая часть на задворки отеля. Там такие кошки смешные у бачков сидели, худющие, такие прямо египетские-приегипетские.

– А кормили как?

– Неплохо кормили. Я первые три дня не ела, не хотелось. А потом эта курица, что бы ей пусто было.

– Какая курица?

– В Египте они все готовят на мангале, может, прожарилась плохо, запах такой приятный был, типа куриный шашлычок. Оказалась смерть на унитазе, рвота такая чудовищная.

– А погода как была? У нас-то видишь, что творится?

– Кстати, прохладно было. Днем в куртке и кроссовках, из моря вылезешь – зуб на зуб не попадает. А на солнце очень жарко, в первый же день обгорела. Сама отдыхаю и думаю, от чего такой озноб идет по телу, до конца расслабиться не могу? Вроде все хорошо, но неизвестно от чего температура не падает, от гриппа, живота или от обгорания? Но, ты знаешь, там, на завтрак такой йогурт подавали без всего, им спасалась, так классно. Намажешь им все тело, сразу легче. Я как-то подтянулась, фигура такая стала. – Зойка задрала кофту.

Я посмотрела на Зойкин впалый живот. Действительно, похудела жуть как.

– На экскурсии ездили?

– Поехали пирамиды смотреть. Очень интересно. Это далеко от нашего отеля, ехать часов семь по пустыне. Я одного боялась, что со своим желудком не доеду, а там просто так из автобуса не выйдешь. Удивительно, как эти автобусы несутся по пустыне – впереди и сзади сопровождение, автоматчики. Едешь, ничего не видно, песок столбом прямо до неба поднимается.

– Вы с Маринкой на экскурсию поехали?

– Да, и вот этого я, конечно, не ожидала, там я на нее в первый раз серьезно обиделась. Представляешь, едем, жарища такая, как в аду, кондиционер сломался, я прямо изо всех сил держусь, только бы доехать, а она надулась, что я с ней не общаюсь.

– А что окно приоткрыть нельзя было? Что же семь часов в душегубке сидеть?

Зойка посмотрела на меня, как на полную идиотку:

– Да ты что?! Нас сразу предупредили – окна открывать нельзя, во-первых, песком всех засыплет, во-вторых, они там все боятся, что бедуины нападут, в окна залезут и всех перестреляют. Хотя это странно. Мы их издали видели. Ничего особенного. Стоят такие, все в бежевом, и верблюды у них такие бежевые. Ну, стоят себе и стоят, хлеба не просят. Приехали на пирамиды. Вышли из автобуса, а на улице еще круче, такое пекло. Очень интересно. Пирамиды такие большие стоят, а пирамида Хеопса на ремонте. Вот это жаль. Хотелось посмотреть. Экскурсовод такой хороший попался, он нас успокоил. Он рассказал, что оказывается, там абсолютно ничего нет внутри, там полная пустота. В общем, побыли там немного, пофотографировались и назад поехали. Обратно ночью ехали. Все спали. Обратно вообще легко добрались. А с Маринкой я больше в Египет никогда не поеду. Мы с Маринкой в прах разругались. Я же есть не могла, чего мне ходить в столовую? Я в это время в номере отдыхала – так дремала в завтрак, в обед и ужин. Вот так один раз лежу, сплю. Просыпаюсь от того, что меня кто-то по попе гладит. Смотрю, убиральщик нашего номера сидит прямо у меня на кровати, такими глазами на меня смотрит, и что-то лопочет. Я прямо растерялась. У меня все-таки температура высокая, я плохо соображаю. В это время Маринка с обеда вернулась и как на него начала орать матом. Этот убиральщик пулей вылетел из номера, а Маринка распалилась так, в раж вошла и на меня тоже орет, как подорванная. Сколько я ей потом не объясняла, что ни сном, ни духом, она все свое талдычила: «Зачем этот убиральщик магнитик “love” на холодильник нам присобачил, и что он себе думает?» А я откуда знаю, что убиральщик себе думает? Мне по-хорошему наплевать на него и на этот магнитик. Я его даже брать с собой не стала, очень надо.

– Ты плавала по Нилу?

– По Нилу я не поехала. Это, конечно, обидно. По-хорошему мне с Маринкой не хотелось ехать, потом там все время на солнце, а мне это немного тяжеловато было бы. Она поехала, а я на пляже прекрасно лежала. Прикроюсь полотенцем и лежу, так хорошо! Или в номере лежу, если ветер сильный. У отеля магазинчики всякие были, я один раз прошвырнулась. Дорого в Египте все, просто жуть. Кальян вот этому купила, дорогой, жаль кальяна. Да, со всем этим, из головы вон! – Зойка помчалась в коридор, долго копалась в сумке. Наконец появилась на кухне с маленькой прозрачной пирамидкой. – Ее встряхивать надо, тогда прикольно, – сказала она, протянув мне подарок.

Я взяла пирамидку в руки. Внутри нее находился пластмассовый черный малипусенький сфинксик с выпученными глазами.

За окном все еще шел крупный снег.

«Как хорошо, что она вернулась», – подумала я, потом встряхнула пирамидку.

И поплыл внутри нее, закружился золотой песок. Он был такой густой, что сфинксик просто исчез, растворился в небытие.

*Lacrimosa – слезная (лат.)