Рассказики

Ночь перед Рождеством

Когда я вышла из дома, мороз стоял страшнейший. Не спасали ни две куртки, ни все огромное количество вещей, надетых в надежде хоть как-нибудь утеплиться.

Холод сразу проник внутрь, закрепился там и чувствовал себя прекрасно.

Я, в отличие от холода, чувствовала себя леденисто-остро и как-то безнадежно. В голове появились мысли. Такие не то чтобы мысли, а скорее помыслы: «Не вернуться ли обратно, в свою холодную квартиру, да не лечь ли под теплое синтепоновое одеяло, да не уснуть ли крепко-крепко, чтобы наконец увидеть синтепоновые сны. Я бы бродила по изумрудным полям, по стронциановым лесам под кобальтовым небом, а рядом бы протекала церулеумовая река, в которой проживает огромная рыба СУТЬ, и она бы вдруг выплыла на берег и посмотрела на меня своими старыми-престарыми глазами и, конечно же, промолвила бы человеческим голосом:

– Welcome to Our country!

Или просто, по-русски сказала бы мне:

– Приветствую тебя, дитя. У нас, в нашей стране все немного странно, но, в общем, очень миленько, без особых претензий, а главное всегда.

И меня, конечно бы это очень обрадовало, потому, что я давно хотела посетить синтепоновую страну. И, как говориться, добраться до этой рыбы. Очень мне хотелось с ней познакомиться. Я не говорю познать, или еще что. Этого не надо. Но так, поздороваться и если будет возможность – легкая, непринужденная беседа. Ну, если даже без знакомства и беседы, просто в глаза ей взглянуть.

Читая о синтепоновой стране в малом географическом атласе, я находила массу заманчивых вещей. Особенно меня прельщала последняя строка. В стране нет ни одной достопримечательности, иностранные туристы страну не посещают. Нет ни одной достопримечательности, извините, а говорящая рыба СУТЬ? В атласе ничего не было сказано про рыбу. Может быть, составители этого атласа не считали ее достопримечательностью? А может, они просто не знали об ее существовании, а может быть, она только что родилась, хотя на вид ей было лет пятьсот. Такое бывает. Только родится кто-нибудь, а на вид ему уже лет пятьсот, а на ощупь и того больше, а заговорит – кажется, может, и тысяча.

Как-то я отвлеклась, задумалась и про мороз забыла, а он про меня совсем не забыл. Вцепился в нос и так больно начал щипать, что слезы из глаз потекли. Небо было очень ясное, что и не удивительно. При морозе всегда такое ясное небо. И если небо было бы в тучках, и моросил, к примеру, мелкий дождичек, то, что это было бы?

Это не была бы классическая рождественская ночь. Может, кости так не мерзли, но классики не было бы. А это совсем неинтересно. Я люблю классику, чтобы все по правилам, как положено, чтобы если ночь перед Рождеством, то обязательно: «Зимняя, ясная ночь наступила; глянули звезды; месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа».

Планы мои были таковы, всеми правдами и неправдами добраться до места назначения, а именно, до китайского чайного клуба.

Дело было так. Накануне я заглянула на Крымскую набережную в галерею «Шлюз». Валя и Алиса после тяжелых новогодних праздников сидели несколько помятые и чуточку вялые и размеренно рассуждали, что Рождество, в принципе, праздник тихий и спокойноумиротворенный. На Рождество, не рекомендуется напиваться, как зверям, и в бессознательном состоянии танцевать языческие танцы.

Мы начали обсуждать, как бы нам тихо отметить этот славный праздник и себе вреда не нанести и вместе с тем получить рождественское удовольствие. Алиса предложила пойти в чайный клуб. Там, по ее словам, мы могли бы сразу трех зайцев убить. Во-первых, чайку китайского попить, полезно для здоровья, во-вторых, посмотреть что там за интерьеры и какие картинки висят, полезно для Валиного и Алисиного бизинеса, и, в-третьих, что самое приятное, в этот праздничный вечер, там будет «вертеп». Представление дают их друзья – кукольники. Это полезно во всех отношениях. Мы посовещались еще минуты полторы и решили пойти.

Морозным январским вечером я шла к китайскому клубу, преодолевая все невзгоды погоды, предвкушая праздник и согревая себя надеждой отведать чая изысканного. Конечно, сразу же возникли ассоциации, связанные с Китаем: то, что в Китае все люди китайцы, и император. Это всегда номер один и тут уже ничего не поделаешь. О Китае всегда так. У нас первым делом – Андерсен, воспитание у нас такое. Еще вспомнилось стариннокитайское: «Зачем это вы в ночную рань совсем, совсем одна бежите сиротливо?» Пу Сун Лин. Люблю его с детства. Никогда не могла отчетливо представить этого человека. Он как-то представляется просто китайцем не очень молодым и не очень старым, а таким, средним и не толстым и не худым, но улыбчивым и едким и очень привлекательным и обаятельным. Портрета его нет, биографии нет, жил на стыке двух династий Минской и Цинской. Как-будто это о чем-то мне говорит.

Там, в Китае все так сложно и так неопределенно, у нас-то сложно, а у них просто очень сложно. И сначала, вроде, кажется, что-то там понимаешь. А через минуту, что вообще ничегошеньки не понимаешь. Совсем, совсем ничего, абсолютно. Но это не страшно, не обязательно понимать, надо просто чувствовать и тогда, вроде бы становится легче. Говоришь себе: «Да, я ничего не понимаю, но чувствую кое-что», и легче как-то.

Он, Пу Сун Лин, был вечным студентом, как Петя Трофимов и тоже как П.Т. был романтиком и мечтателем. Это мне нравится. А рассказы его. О-о-о-о-о-о! Ради его рассказов можно в день нашего Рождества пойти в китайский чайный клуб, чайку попить, только из уважения к этому писателю, к этому выдумщику и приколисту, как теперь модно говорить, к этому поэту и все такое. Вот я и шла. Вот я шла, шла, шла и, наконец-то пришла, с трудом клуб нашла, по железной лестнице, покрытой толстым слоем скользкого-прискользкого льда поднялась на второй этаж и замерзшей ручкой вцепилась в замершую ручку входной двери, с трудом открыв ее.

В это время мне так себя вдруг жалко стало! Бывает так – вдруг ни с того ни сего зажалеешь себя, вроде бы все в порядке, и нет повода для жалости, а жалко как-то. Закрались внутрь сомнения, и хотя я очень люблю Пу Сун Лина, но не зря ли я пришла в день праздника, так скажем, совсем иного в непонятный мне клуб?

В раздевалке мне выдали тапочки. Я совсем напряглась, но тут из залы выглянула Валя и так бодренько защебетала: «Тут еще одна девушка должна к нам присоединиться», – и сразу же увидела меня, засмеялась. Мне полегчало. Я вошла в помещение для питья чая. Все лежали на подушках и что-то отхлебывали из мензурок. Валя и Люля тоже сидели на подушках. Алисы не было.

– Алиска так сегодня в «Шлюзе» упарилась, что нешмагла, – сказала Валя.

Девчонки уже, оказывается, заказали чайку. Такого обычного чаю для тысячелетнего процветания и преобладания над всем. Мы сидели и ждали, когда же принесут это чудо. Наконец к нам подошла девушка с подносом, встала перед нами на колени, и начался сложный культурно-развлекательный процесс по поводу чая.

Мы вместе с девушкой нюхали чай, смотрели, как она переливает что-то водянистое из одной посудины в другую. Потом потихоньку пили это. Вода-водой, абсолютно невкусно, ну ни капельки.

К чаю, в китайском клубе ничего не полагалось. Ни тебе варенья, ни мармеладу, ни сушечки. Странно. У Пу Сун Лина я читала про всякие всякости, которыми к чаю угощали, и, надо сказать, рассчитывала, на что-нибудь в этом роде. Ну, нет так нет – стали пить теплую воду и болтать. Постепенно отогреваясь, мы с Валей начали хихикать и веселиться. Тут к нам подошел, как это в Китае называется, «человек в синем» – прислужник, и так сурово начал выговаривать: «Нельзя в чайной смеяться».

Вот оказывается новости! У Пу Сун Лина обычно все очень громко смеялись и танцевали, и черти что вытворяли даже. Эти, устроители, наверное, его книг не читали и не знали, что в Китае очень даже любят посмеяться и тому подобное. Они почему-то подумали, что чайный клуб – это что-то, типа, на похоронах надо сидеть с платочком, воду попивать и, чтобы слезы падали в чашечку. Ну, мы смеялись все равно, мало ли что, праздник ведь, и потом – что еще делать? Потом мы еще долго смеялись, когда счет принесли. Сумма там смешная была. На такие деньги можно скромный банкет человек на пять дома организовать, с шашлыком и там всякими другими штуками. Ну, да ладно.

Время уже подходило к полуночи и мы, захватив с собой подушки, перешли в другую залу. Начинался вертеп. Кукольники зажгли свечи и открыли ящики вертепа.

Тут, как в учебнике русского языка, у меня сразу возникло восклицательное предложение: «Что за чудо этот вертеп!» И сразу же второе: «Что за диво дивное!» Я даже забыла, в какой уморительной ситуации нахожусь – на Рождество, в китайском чайном клубе, лежа на подушке с рюмкой теплой воды. И смеяться нельзя, да я забыла про все. Я глядела в деревянный ящик, украшенный тряпками и блестящей фольгой. Смотрела не картонную Марию и малепусенького младенца Христа, волхвов, Ирода и всех, всех и мне было хорошо. Время пропало. Не ощущалось совсем, было только пространство и действие.

Кукольники погасили огоньки в вертепе и закрыли ящики. Мы все притихли и даже чай перестали отхлебывать. Возникла возвышенная пауза. У меня внутри что-то шептало: «ХО-РО-ШО-ТО-КАК, КАК-ХО-РО-ШО-ТО» и т. д.

И полились из меня «поэзии потоки», и стали выстраиваться «в лирические томики». И вдруг Пу Сун Лин взыграл во мне с такой силой! Местность китайская, что ли подействовала, а может чай, или еще что.

Трудно как-то ассоциативный ряд выстроить.

Там у него, у Пу Сун Лиина, один рассказ мне в душу запал. Влюбленным негде было встречаться, ну никакой возможности у них не было. У него жилплощади свободной не было, жил с матерью, женой и десятью детьми, а она вообще работала танцовщицей и любимой наложницей при дворе китайского императора. Вот ситуация. И это могло бы превратиться в трагедию и в полную безысходность и даже с летальным исходом, или с нервным, чьим-нибудь срывом.

Но вдруг, – так это внезапно и совсем неожиданно бывает, – один очень старый и вместе с тем очень добрый Даос, то есть волшебник по-нашему, предоставляет им чудное место для встреч, не исключено и совместное проживание – свой халат. Вернее даже не весь халат, а его рукав. Влюбленные перебираются в рукав и начинают там жить-поживать, любить друг друга до умопомрачения, стихи писать по очереди. Вот он напишет ей стишок, типа, «Я встретил вас…» А она: «Наверно ми-и-и-лый мой идет…» И так постоянно. Жизнь их счастливо сложилась в рукаве халата, несмотря на, казалось, странность и нелепость этой ситуации. А как они там, в рукаве смеялись порой, даже Даос их иногда одергивал – слегка рукавом мотал или потрясал, но так по-интеллигентному, без всяких замечаний, просто халат поправлял и все.

В зале уже никого не было. Кукольники завязывали и упаковывали вертеп.

Валя и Люля, уже одетые, заглянули в комнату:

– Ну, что?

Я сдала тапочки, надела свои две куртки. Вот мы уже на морозе. Валя говорит:

– Я больше к ним никогда не пойду, они мне резко не понравились (имея в виду китайский клуб). А ребята – очень хорошо (это про кукольников).

Люля говорит:

– И я тоже низашто, у них вообще не кормят, напрочь. Я лучше в тайский ресторан буду ходить. Там за те же деньги суп с гребешками подают. – И еще добавила: – В такие клубы ходить, только нервы трепать, и смеяться нельзя, чушь какая-то.

Я говорю:

– Я тоже к ним ни за какие коврижки. Я дома, лучше чайку попью, с бутербродом с сыром. Вот так попью, попью, и спать лягу.

Мы быстро побежали к метро. Из церкви раздавался колокольный звон. Блескучие звезды, холодное черное небо, скрипучий, по всем морозным правилам, снег, под ногами – очень скользкий (обычное дело) лед.

У метро мы распрощались с подругами. Я постояла на морозе, выкурила сигарету. В клубе еще и курить нельзя было, и везде по стенкам были развешены таблички, якобы выдержки из Конфуция, такого плана: «КУРИТЬ-ЗДОРОВЬЮВРЕДИТЬ». И еще: «ЛУЧШЕЧАЙПИТЬЧЕМКУРИТЬ». Сомневаюсь, что Конфуций это говорил.

Спускалась по эскалатору в гордом одиночестве. В вагоне, в самом его конце, сидел пожилой дядя с портфелем и пакетиками. «Куда несешься ты, в рождественскую ночь с портфелем и пакетами?» – сразу возник поэтически-китайский слог. Мне было интересно, куда с портфелем. Портфель старый, тех еще времен. Застежки одной нет, вернее застежка есть, а бумбочки, в которую застежка вставляется, нет. И тут дядя встает и идет к двери, а портфель расстегивается и из него (из портфеля, не из дяди), бумажка выпархивает. А он к выходу идет, и дверь уже раскрылась и я ему кричу:

– МУЖЧИ-И-И-НА, у вас из портфеля бумажка выпала!

А тут объявляют:

– Следующая станция «Театральная».

И он не слышит и уже по перрону идет, и дверь уже закрылась, и портфель у него расстегнут, и пакетики со всех сторон торчат. Я держу в руках бумажку и думаю: «Нет, нет, нет, не сейчас, а то неинтересно. А потом, когда суп с котом, а попозже, когда в руках вожжи, а через часок, услышу голосок» и засунула бумажку в сумку.

Ночью, лежа под своим теплым синтепоновым одеялом я погружалась в первый полусон. И вдруг мысль-молния – БУМАЖКА! Босяком вышла в коридор, зажгла свет, достала бумагу из сумки, читаю стоя, а зря.

«…этапе, проводя многолетние исследования и научные плановые разработки. С абсолютной уверенностью можно смело констатировать.

Рыба «Суть» – является трансцендентной сущностью.

Изучение и дальнейшее исследование проблемы считаю бесперспективным.

Профессор Пусунлинов».